Эмма и Cфинкс - Страница 13


К оглавлению

13

— Здравствуй, Эмма… Что с тобой? Ты заболела?

— Нет. Я просто устала.

— Можно я подвезу тебя?

— Спасибо, Михель, очень кстати…

И она погрузилась в богатый мягкий полумрак и успела заметить — в зеркале — лица куривших у дверей служебного входа коллег.

— Я совершенно счастлива, Михель, — сказала она, глядя, как уносятся назад столбы, стволы, дома и перекрестки.

— Я рад, — лаконично заметил Михель. — А я сегодня улетаю в командировку.

Эмма спросила себя: это грустно? И сама себе ответила: не очень.

— Надолго? — спросила она из вежливости.

— Месяца на два. Или больше.

— Удачи, — искренне посоветовала Эмма.

Он остановил машину перед светофором. Шумно, как кузнечный мех, вздохнул; повернулся к ней, уставился круглыми, наивными, очень голубыми глазами. Эмма думала, что он что-то скажет, но он только вздохнул снова, сморщил подбородок, дотянувшись нижней губой почти до носа, и пробормотал еле слышно:

— Спасибо…

На другой день Эмма пришла в театр, как обычно, за час до начала репетиции. Ключи от ее гримерки все еще висели внизу на вахте. Эмма привычно протянула руку:

— Антонина Васильевна, тридцать вторую, пожалуйста…

Дежурная посмотрела на нее мельком и странно.

— Антонина Васильевна… — Эмма даже удивиться не успела.

— Есть распоряжение вам сегодня ключи не давать, — сказала дежурная, за грубостью пряча неловкость.

— То есть?

— У вас сегодня нет репетиции, — сказала дежурная, отводя глаза.

— У меня есть репетиция, — терпеливо возразила Эмма.

— Обратитесь к завтруппой, — сказала дежурная, отворачиваясь к маленькому телевизору.

Эмма постояла, переминаясь с ноги на ногу, потом поднялась на второй этаж и постучала в кабинет завтруппой. Кабинет был заперт и пуст. Эмма нервно посмотрела на часы. В этот момент внизу, на лестнице, послышались шаги; навстречу Эмме поднимался главреж, рядом с ним шагала народная артистка Стальникова. Будто не замечая Эммы, они прошли мимо по коридору, главреж отпер свой кабинет, пропустил Стальникову внутрь и только тогда кивнул небрежно:

— На сегодня репетиции отменяются… И зайдите днем к завтруппой, а лучше позвоните.

И дверь кабинета, в котором Эмму шестнадцать дней назад угощали кофе и сигаретой, закрылась.

Телефон помолчал немного и заныл опять. Эмма подумала, что это Иришка, что надо взять трубку и поговорить, что растущее желание оборвать телефонный шнур есть проявление малодушия и преддверие истерики и что впадать в истерику унизительно.

Она поднялась с дивана. Протянула руку. Подняла трубку. Сказала неожиданно низким и хриплым голосом, голосом Матушки:

— Алло!

— Добрый день, — сказали на той стороне провода, и Эмма вздрогнула. — Можно Сашу?

У него автоопределитель, подумала Эмма. Всего лишь автоопределитель. Машина. Робот. Всего лишь.

— Сашу?

Как некстати. В любое другое время она продолжила бы игру — но не сегодня.

— Его нет, — сказала она.

— А когда он будет? — после паузы спросил Ростислав.

Эмма молчала.

— Простите, пожалуйста… Я не вовремя?

— Он уехал, — сказала Эмма. — Его уже не будет.

— Никогда?

Прошло несколько минут, прежде чем до нее дошел смысл вопроса.

— Я хотел спросить — Саши больше никогда не будет?

Она молчала. Но трубку не вешала.

— Надеюсь, он не умер, — после длинной паузы сказал Ростислав. — Думаю, он просто уехал на поезде… Из пункта А в пункт Б.

Эмма молчала. Будто кукольник за упавшей ширмой, будто Дед Мороз, у которого отклеился ус. Стыдно ли Деду Морозу? Стоит ли делать вид, что ничего не произошло?

Эмма оторвала трубку от уха. Наушник испещрен был черными дырочками, будто внимательными глазами. Какое замечательное изобретение — телефон.

Ростислав заговорил снова. Эмма испуганно прижала трубку к щеке.

— …Некоторое время назад я сказал ему: некоторые лестницы всегда ведут вниз, как ни старайся по ним подняться… Легко быть взрослым, поучающим малыша. Но я не мог ему вот так прямо сказать: впереди предательство. Я не прав?

Не выпуская из рук трубки, Эмма опустилась на диван. Прислонилась затылком к холодной твердой стене. Никто не может знать наперед. Правда?

В трубке чуть потрескивало. Эмма снова поднялась — и снова села. Ладонь, сжимающая трубку, согрелась и намокла.

— Кто вы такой?

— Можем мы встретиться прямо сейчас?

Эмма посмотрела на часы. Половина одиннадцатого… или двенадцатого?

— Да.

Часть вторая
Сфинкс

В половине десятого утра за окнами было сумрачно и серо. Эмма пила чай из тонкого стакана в подстаканнике. В купе поезда их было трое — Эмма, Ростислав и усатый дядька, спящий на верхней полке.

Впервые в жизни Эмма уехала из дома, не спланировав поездку заранее, не прихватив с собой почти ничего из вещей, впрыгнув в уходящий поезд буквально на ходу. Вчерашний день из «вчера» превратился в «сто лет назад». Эмма жевала бутерброды с колбасой. Чай был сладкий, какой-то особенно густой, Эмма пила, закрывая от удовольствия глаза, горячая ложечка тыкалась ей в щеку.

Спустя полчаса они с Ростиславом вышли — вернее, выпрыгнули, потому что дело было не на станции, а на полустанке, где поезд стоял две минуты, причем минуту и сорок секунд проводница потратила на то, чтобы отпереть дверь вагона. Оказалось, что перрона нет и не предвидится, и что нижняя ступенька висит в метре над заснеженной землей — Эмма давно уже не видела такого высокого снега, особенно в марте. Ростислав выбросил из вагона свой рюкзак, выпрыгнул сам, и тут поезд тронулся. Эмма испугалась, оттолкнулась от подножки — и приземлилась, как кошка, на все четыре. Поезд шел мимо, набирая ход, уносил спящих и дремлющих людей, стаканы в подстаканниках и копченых куриц в полиэтиленовых сумках. Эмма зажмурилась от сырого ветра. Поезд ушел.

13